?

Log in

No account? Create an account

Dec. 11th, 2018

Такой мой мир.
К нему обязательно уважение.
Где-то стоят замки. Если мало открытости, можно что-то сделать.
Мой журнал - это не вся я. Он есть, потому что я люблю его.

Если и вы его полюбили, я буду рада, когда и если вы захотите сказать об этом.
Иногда анонимность приятна как чужие секреты.
Куплю немного впечатлений и счастья. Или ужин и мяту для сна.
Себя и меня вдохновляйте.






.....Collapse )


Перебирая людей, говорящих без звука, я вижу мальчика. У него на глазах повязка, на лице красные капли, на футболке какие-то буквы. Он купил её там, где всё спокойно и мирно, пока был по-настоящему молод и не знал ничего. И теперь вооруженные, сильно пахнущие мужчины тащат его. На груди и на животе развивается, играет с нами английское слово. Особенно помнится b, невинная, задорная, с завитками. Мальчик озирается, ослеплённый, поворачивает лицо к свету. Тонкая линия челюсти беззащитна.
Кто-то со стороны объяснит, что это не так уж и плохо.

Рыбы воют в метро, цыгане в автобусах воруют твои кошельки, каждый раз, если вспомнить, какие стихи ты писала. *нет, не думай, мне тоже удаляли нервы и во рту были швы. Перчатки врачей пахнут белыми лампами, давай, не поедем, купим зеленые сумки, выберем аромат. Во время анестезии дойдёшь ли ты до восторга, чтобы выпрыгнуть зверем, забрызгать им всё собой. Или будешь крутить на пальце кольцо, в новых синих ботинках тянуть носочки. Дышать через нос. Вы там дышите? Я не вижу, дышите сильнее. Вот, молодец.

Когда удаётся через многолетнюю пелену расслышать точное слово, мы плачем. Мы тихие котята с обстриженными когтями. Самой красивой девочкой на земле ты будешь. И как она смотрит, говоря такое, надеется, обожает, дарит лучшее платье. Двигатели уверенно желают спокойной ночи. *ты всегда будешь кем-то для меня. Невозможно красивы пророчества под длинными дозами кокаина. Да, это плохо но *I’ll be your king and you’ll be my queen. Вот что сказали женщины между Нью-Йорком и Берлином, пока летели, дремали под розовым пледом. Любили и были сильны.

Дорогие мои. Все ваши мучения я понимаю. Но ни чем не могу помочь никогда.
Напиши мне. Мне скучно, я хочу поговорить с кем-нибудь. Напиши мне, потому что ты тоже хочешь с кем-нибудь сделать что-то. Идеальная упаковка, но ужасная, ужасная тубероза. Сложно найти человека, которого почти не боишься, и который поймёт, как хороша твоя злость. Как там было? *и нож отсекает сочный стебель? Врезается в зеленую плоть? Пока она читала о себе книгу, друг умирал и глумился, всё было бескровно, но окно слишком распахнуто. Сначала не удался вечер, потом он выбрасывается в декабрь, синий халат и шапочка внизу. Прямо ради тебя, дорогая, у тебя на глазах, ты должна видеть. Моя боль самая сильная. А цветы так свежи, что ни один лепесток не упал.
Они остались одни. Они целуют друг друга со смыслом и сильно. В этих своих интерьерах нью-йоркской квартиры с широкими коридорами, на каждой стене зеркало и портрет, в каждом углу лампа. Телефон перестал звонить ночью, гости запрятаны в дальние комнаты с видом на сквер. У вас всё закончилось, милые. Как только о вас рассказали, всему конец. А счастье, пронзившее в двадцать лет, там же и осталось. Скажи, признайся, думала ты о том, чтоб тогда же и умереть, потому что невыносимо иметь одно воспоминание и ничего больше. Рутину и цветочницу, которая смотрит на тебя и подозревает. Знает будто всё о тебе, сука. Ты не из нежных, но тебе неприятно, отступаешь и пятишься осторожно на дверь. Ты бы дала ей пощёчину, да? Потом уходишь, и колокольчик бездарный щебечет.
Как бы там ни было, у тебя очень талантливый мир. Придуманный и гениальный.

Смотри, мальчик красивый и пишет стихи. Такие отвратительные, что смешные. О свиданиях и неудавшейся прошлой ночи. Смотри, я гордый снимаю себя в зеркале на розовый телефон. И десятилетние девочки, не понимая его сексуальности, вздыхают. А кто-то старше на половину жизни помнит, как пахло в комнате до и после. Скучает и не позволяет себе вопроса *как ты? и твои волосы, они всё так же прекрасны? О таком говорят *всюду жизнь.

Полки полны ароматов, которые раскрываются химической сладостью. Обманывают первой нотой идеально сладкого мандарина. И мучение целый день: как бы отмыться. Только кипяток и детское мыло, только хардкор.
Женщины с куриным филе вместо рта выкладывают на кроватях кофе, колечко и круассан. А косточки маленьких собачек смахивают на пол почти не оплакивая. Говорят, в Москве есть кладбище домашних животных, где белки и хомяки смешались с котами. У каждого фотография на камне. Вот это был мой сладкий и гордый пёс. Смотритель даёт интервью *к той могиле по расписанию ходит пожилой человек и стоит спиной к новостройкам. Людей хоронить негде, и когда закончится аренда земли, что будет со всеми ними - хозяевами и дорогими, ты знаешь.

Легко быть молчаливым и незаметным, когда только и делал, что ждал. Я просто хочу ехать прямо с пустой головой и смотреть спокойно.

Он читает о том, как тюремные люди пишут нескольким женщинам сразу, чтобы хотя бы одна из них привезла себя и авоську. Поездом, а потом на такси и к воротам, будет ему мясо под майонезом, пачки чая, блок сигарет. Всё это он съест, обмусолит плохими зубами. И её тоже съест обязательно со всей её жизнью, мамой-пенсионеркой, ребёнком, которого только зачали на свидании за три дня. На страшные голоса ловятся тётки в старых пальто и норковых шапках.

А те, с чужими лицами, нет. Пусть лучше так, пусть дальше втыкают в себя иголки для губ и скул, с которыми не родились, греют собачек в мехах. И фотографируют свои чашки, помады, десертные ложки. Помытые и стерильные они ждут сообщений от серьёзных мужчин, которые хорошо пахнут и делают гигиеническую чистку зубов регулярно.

Ах, как там твоя beauty queen? Уже перестала быть резкой, но всё ещё с гордостью носит xs, не может найти штаны самого маленького размера. На ночь кровавым глазом смотрит на записи о тяжелой жизни, пугается и закутывается в белое одеяло.
Когда под утро она мне не написала о попытках травиться, я обрадовалась. Значит сколько-то жизни ещё осталось. Скоро будет ещё одна отличная фотография. Молодец, перебирай своими длинными ногами, и хорошенечко трахнись, ты ещё можешь.
Я обещала приготовить чистые простыни. Чтобы всё белое, а рот красный и целуемся осторожно. Выпить бы, но кроме тошноты, пяти минут тёплого эротизма до, ничего не будет. Прячет лицо от собаки, которая мечтает лизнуть, как от любовницы. С улыбкой и резко отпрянул. Но держит крепко своё существо, они давно вместе. И я так держала, давила на вену, чтобы взять кровь. Пока он гудел и рвался, цеплялся когтями, шипел, моя голова становилась всё больше и горячее. Скажи, как матери терпят, если их дети рычат так и бьются. Насилие и война ради письма, сообщения *он здоров, выдыхайте. Мы рады, благодарим. Через два дня бросается на мою остывшую голову. Прыгает с потолка. Шиплю на него не сразу, звука от боли нет. Думаешь, они ничего не помнят, мстить не умеют. Проверяю и трогаю, как там за ухом. Всё ещё ноет.

Я буду говорить, пока не надоест. И они тоже ведут свои прямые эфиры, пока интересно. Там курят, там ещё можно. Но скоро и за это отключат, всем достанется. Скажут *вы не family friendly. Нет, совсем нет. И красьте губы ярко женщины и мужчины, носите парики, рекламируйте хэд энд шолдерс. Или шанель, если сильно свезло.

Ты скоро сядешь на поезд, а потом в самолёт. И как хорошо машины у нас под окном маскируются под живое море. Я иногда от себя очень устала. Ещё от тех, кто не знает, как страдают женщины. И жалеют, что больше никогда не будет духов la force № 11. Только если севен элевен, когда открывается дверь и звенит колокольчик. Становится холодно. И когда ты отлепишь свой язык от того, к чему он прилип, мы окажемся там. Где стены из стекла, занавески белые -только так. И никто не кидает камней в спящих женщин.
Звук на старых видео тихий, а губы у него тонкие. И ты меня вспомнила. Говоришь, не выслеживал, просто увидел, остановил. Некуда провалиться между машиной и стеной супермаркета. Опусти окно, дверь открой, смотри, как курит, как выдыхает, как зубы пляшут во рту этого желтого лица, потому что придётся извиняться долго.
Он мне не нравится, он опасный, хочет то, чего у меня для него нет. И никогда не сбежать от красной машины.

Я не верю тебе, ты одна и врёшь. Играет телефоном, готовится. Пружинистый, резкий, в застиранном чёрном и коже. Не отстегиваю ремень, будто это поможет. Кажется, он нападает, давит. И мне нужно смотреть, быть милой, но твёрдой. Теперь я понимаю, почему мама когда-то дарила одному такому же виски, чтобы только больше не появлялся.

Держусь за лук порей, за то, как рыба в духовке пропитает собой грибы и морковь, только бы ухватился за свою гордость, нажал на газ так, будто ему никогда не бывает страшно. И потом он бросает *ладно, сигарету, мои пакеты, я возвращаюсь другой дорогой домой. Вспоминая, что сначала не понимала, почему так близко, почему дальний свет. И вот мы уже выясняем, как успокоить его, не дать мой номер. Покупатели в спортивной обуви, с багажниками алкоголя ехали мимо. Он мог бы шарахнуть меня о стену, потому что я несогласна, никому дела нет.

Ты спрашивала, как жить красивой. Консультанты меня ненавидят, угрожают мужчины. Я не обманываюсь. Но люблю момент, когда поздно вечером нажимаю *ответить, и ты охуительно рада видеть меня.

Red signCollapse )
Ты смотришь и говоришь *какая красивая моя жизнь. Да уж, милая, как же не вкусно. Больше масла, всё блестит, кот чавкает и ерошится. Холодно и хорошо, давай возьмём его домой, Гарри. Ты любишь морфий?
На стекле тойоты трещина, а женщина держит зубами руль. Спрашивает *развернешься со мной у аэропорта? Я погадаю тебе, ты, вижу, славная. И каждые сорок минут девушки с голыми животами пробегают между столов.
Раз и два вас. Только у меня бывает время на разговоры. Не дышится на той лестнице. Комплименты твои почти пьяные, я шатаюсь им в такт. Все бы дни такие живые и сильные, безопасные сохранить.
Цветы всё не дохнут. Отмывая кувшин от вонючей воды каждое утро, я удивляюсь. Стебля почти не осталось, а сам белый и розовый распускается. После ночи в хорошей гостинице восточного города, ты приходишь домой *они живы ещё, красиво.

Смотри на меня, как хочешь. И смотри. Если вы помните, то прекрасно. Искренне, с пожеланиями ваша
я расскажу что-нибудь ещё.





1506Collapse )
Изысканная и нарядная твоя прогулка окончена. Но мы выжили и начали жить, значит, будет ещё. Я отвезла машину в ремонт, центральный замок отпирает все двери, но вожу по-прежнему плохо. В новых правах у меня совершенное лицо богини. Мы не спим по ночам, шуршим бумажками, я кидаю ему верёвочку, приносит обратно, но не собачка. Ждём тебя, моя дорогая, миндальным маслом умываем глаза. Когда напротив нет дома, только огни, кажется - больше никого не существует. Никаких чужих окон, вместо них каждые полчаса самолёт идет на посадку. Пока он мигает, желаю хорошо приземлиться. Сейчас легко быть щедрой и быстро забывать неприятные встречи.

Проститутки заливают сердце красным под моими постами. Ты говоришь *не вижу в крови. Ты часто говоришь точное и смешное. И фотографируешь очень ровно, как тогда, когда мы только узнали друг друга. Гиацинты или нарциссы? После первого прощания я привезла в ванну красные цветы, они расправились, вылакали всю воду. А как тебя встретили дома? Меня хорошо, спасибо. Рассказали о романе с мужчиной, который жил в Грозном. И у жены его на каждом пальце не по одному золотому кольцу. Она очень была влюблена, моя мама. Всех обманывала и летала к нему. Она гораздо меньше боялась в свои девятнадцать. А потом вместе с папой они читали газету Правда, бегали беременные в бомбоубежище, потому что кто-то случайно нажал опасную кнопку. Под вой *это не учебная тревога город не понимал и шевелился. Думаешь, готовился умереть? Какой мне быть после этого.

Ещё бы немного и женщина летит на капот таксиста. Другую на выходе прищемил автобус и протащил два метра лицом вниз. У поездки в метель такие итоги. Но ключ открывает все двери, спидометр светится зелёным и красным, удачно паркуюсь, фотографируюсь в длинных перчатках. Только для тебя. Эксклюзивно.

Всего достаточно, я справляюсь.
И твои прекрасные воспоминания сохраним.





open and love itCollapse )

Jan. 6th, 2017

из говна и веток. так они говорят
из парка, где нужно оглядываться
в тепло и до темноты
а потом они пахнут больной собакой и плесенью, разваливаются, трещат
я очень хотела
и она скривилась, но поддалась






когда я тебя ждуCollapse )
Вино белое и сухое, а до нового года ничего не осталось.

Поздравляй и празднуй!






все подарки открытыCollapse )

У меня нет голоса

Моё любовное письмо обжигает. Я нахожу его случайно, отворачиваюсь, не смотрю, но подглядываю. Это похоже на флешмоб о фотографиях из девяностых. Неловко и сладко. Мне нравится.
Со своими распечатанными бумажками я один на один.

А вы идете курить из офисов, позволяете себе чуть больше, чем следовало: в кофе и бумажный стакан подливаете алкоголь. Провожаете в Италию девушку, которая носит с красной изнанкой пальто. Она спрашивает, как вы можете так красиво завязывать шарфик. Все пьют просекко, аплодисменты и в четыре девушка на много дней пропадет.

Я, конечно, курю. Я не знаю, выберусь ли за ветками завтра. И о чём буду думать в подтаявшем парке (о письме, о письме!), решусь ли промочить ноги, разрыть снег ради праздника. Если нет, ты меня поймёшь и пожалеешь.

Мы нервные и мягкие. Хотим, чтобы она пела бесконечно своим этим родным и сексуальным голосом. Её поймали осенью в машине, когда нас везли через горы и яблоневые рощи (когда ты влюбилась?). И в теплой черноте потом светился в окне гостиницы радостный кран. Он был почти наш друг. Много хурмы, а пили из бутылочки кирш. Я купила его на немецкой кассе, чтобы ты поняла, как я хороша и непроста.

И вот ты приносишь под ёлку журнал дьюти фри. Нас многое связывает и многое произошло. Я люблю тебя.
Посмотри honey на mtv. Спроси if love is a danger, should we.
Вспомни о красном и золотом.







golden and redCollapse )
Молчите.
Вы скучные, а мне страшно. И змеями этот страх из меня вываливается. Не запихивается обратно, ладонями и кулаками рот не заткнуть. Сороконожки плодятся в кошачьем корме, нет сил на это смотреть.
А Ванечка так кричит, что скоро научится разговаривать и не вырываться, когда обнимаю его. И сейчас уже, если подойти медленно и безнадёжно печалясь к его подоконнику, потерпит, не убежит. Так даже страшнее: будто он шёлковой своей головёнкой и сердцем с грецкий орех почувствовал, повзрослел.
Но чего хочется от моих историй. Я знаю. Кровавых озер во сне, массовых убийств и тёплого душа. И шепота, когда идет снег. Зима всегда преследует, наказывает, раздевает. Beautiful russian winter. Утром я целую тебя мимо накрашенного рта. Зачем они лепят пошлые картинки на хорошую музыку. Обстоятельства меня разрывают. Ты говоришь, что я умилительно складываю руки у горла. Потом приходится сшивать себя обратно большой иголкой и белыми нитками.
В венецианском аэропорту плюс 15. Местами кирпичные стены, у пепельниц слышно птиц. Сыр перед выходом на посадку стоит 35 евро. Дальше я отключаюсь и оказываюсь без сил. Но с куском баранины поперек горла. Прошу помощи и стараюсь верить в то, что всё устроится. Остальные довольны. А я становлюсь ребёнком в туберкулёзном санатории. Чистый воздух и холод. Держу домашнюю игрушку, хотя от неё помощи не жди. Странная воспитательница мечтает отрезать кусочек моего зелёного платья. Просит об этом. И я не знаю, как реагировать на такое.
Поэтому оборачиваюсь вокруг тебя кошкой, делаю из рук лапки, ничего не могу объяснить. Останавливаюсь и не говорю, чтобы не плакать. В этом тоже был секс. Как и в сухом утреннем поцелуе. И ночью тоже будет, но влажный. Тогда я веду себя увереннее и лучше. Такой ты меня обожаешь, этого с волнением всегда ждёшь.
Мне очень жалко нас всех. Но я продолжаю стараться. Не вдаваться в подробности и выбираться хоть иногда из своего страха. Так наступает декабрь.

Nov. 1st, 2016

She was like a puppy: "love me, love me, love me!"
And I did.
(c)

конец вечера

Никому нет тридцати. В постели она показывает каталог. Смотри, это моя работа. Осветительные приборы, немного английский. Гордится, но мне неинтересно. Еще был спорт и холодный живот на снегу. Мы стреляли, тренировались, носили тонкие шапки. Скажи, как нравится. И смущение после вопроса, потому что спрашивать такое – фиаско. Мы дурачились, но очень искусственно. Танцевать под телефонные песни неловко. Над моими танцами потешались все, и я больше никогда не танцую. Беспокоит шрам на запястье от зубов кота. А тебя не беспокоил, хотя это именно ты имитировала самоубийство, раскалывала о стены самсунги, слала меня на хуй. Скрывать не стану, поменяю батарейку в часах, пусть болтаются, звенят и сияют дальше, даже если никто не присматривается ко мне худой и тонкой.

Спасибо. Из-за тебя я говорю, что лучшее для меня место – тот самый рот со вкусом всех вин. И в черно-коричневом лофте ты напиваешься. Красивая как лампа и кровать, около которой и грохнешься. А я посмотрю.

Суставы щёлкают, но двигаемся мы всё ещё быстро и цокаем языками, выражаем восторг, ещё можем. Все мои записочки кривые и неразборчивые запоминай.
Слушай мои треки, проси посмеяться так ещё раз, не забывай звонить и говорить, где ты сейчас.

Я всегда за тебя боюсь и по всему телу ловлю нервные тики. Виноград забродил, почти стух, а вчера сопротивлялся и взрывался под зубами как детская карамель. Ты быстро ешь его, закидываешься им жадно, горстями. Для этого я перебираю ветки, чтобы все ягоды в чашку и проще хватать. Держи и пожалуйста, семейные радости. Забота о еде для кого-то. Раз уж мы тихие сиротки и благородно молчим, то нам остаётся любить друг друга. Приносить медовые свечи, принимать в подарок плитки шоколада, укрываться одеялом из пера гуся. Я люблю эти вечера.

А потом для утилизации, пожалуйста, сжечь.
Мне нравится, когда кот лакает воду. Зависнуть бы на этом моменте и ничего больше не узнавать из новостей, не находить лопнувших швов. Но пьёт он недолго, узенький и лиловый уходит быстро, просачивается в щель. Почти незаметно дверь вздрагивает. Все идут спать, тянут с собой жён и мужей. А мы с тобой мужественно остаёмся вдвоём. И как-то сегодня особенно сладко им желать подавиться.
Хлопай в ладоши или нет, розы не расцветут. Но русалки споют бесплатно.

Вспоминаю об остатках красной помады из внутреннего кармашка. Во сне она всё ещё пахнет ванной в хорошем отеле. Уснувший экран использую как черное зеркало. А твою старую кофту как пальто. Ты больше не спрашиваешь хорош ли был день, и видела ли я знаки. Но вслушиваешься доверчиво, выбираешь ту мою интонацию, от которой необходимо расплакаться. Чтобы я стояла мешком мусора на пороге и проваливалась на много этажей вниз. И после того, как этого не произошло: люди не исчезают по щелчку пальца, а просто боятся выйти на свет энергосберегающей лампочки, я вытянула бы из себя слово, поджала лапки и сказала бы *птицы осенью не кричат, потому что прийти в себя и молчать мне не дали. А дали возможность быть деятельной и милой в пределах трёх дверей и двух комнат. Чужая боль самая сильная, это я выучила. Соглашалась и для себя ничего не просила, только для нас вместе. Но, да, очень редко. И всё уходило на наши долги. Аскетизм ты не любишь.
В какой-то момент становится безразлично, и легче глотать капсулы с рыбьим жиром, не пропуская приём. Ладно, забыли о том, что вечером было. Вот тебе стакан, вот щётка, прополощи рот.
Заливаясь глазными каплями, большую часть жизни я провела в той квартире.
А потом покинула её навсегда без памяти и совершенно свободной.


This is the best because it's real

Я знаю про два маленьких пианино, играющих в темноте. Молодая мадам давно пьет и плавит что-то над американской плитой. Худея на несколько грамм каждый час, мадам читает свои стихи. Ползает по дивану и причитает *это самое настоящее, значит, лучше не будет.
Интервенция неизбежна, клиника готовит постель. Невозможно смотреть, как она скрючивается, и на красный комок лица тоже смотреть невозможно. И тянуть её дальше за руки противно и сложно из той комнаты, где гостиная-кухня сохраняет запахи быстрой еды. Когда кто-то вспомнит, что если не дать ничего, не влить и не запихнуть, жизни останется на на несколько дней. Ей и так немного осталось, просто всем очень жаль и хочется всё отменить, а её бы изничтожить тоже.
Я её не люблю. Но мне нравится, как вокруг суетятся её друзья, только начавшие набирать вес, всё ещё легкие. Женщины до тридцати, растерянные и причёсанные, оплакивают талант. У кого-то из них с ней была любовная связь. В темноте они играли и догоняли друг друга. Однако это не вошло в шоу, а осталось под деревом на лужайке, где все они говорили тёплые слова о её детстве, и о том, как она читала стишок за кусок пирога и подарок на рождество.
Мне до сих пор тяжело видеть и вспоминать, как она искала в бумагах запись о двух маленьких пианино. И как была отвратительна в тот момент.
Но я потребитель реальных событий и раздражающего контента. Смотрю документальные фильмы с названием зоопарк. Потом ищу видео, говорю в состоянии шока *он был инженер боинга. И ты слушаешь, знаешь, что моё короткое сообщение для тебя в конце каждой страницы всегда ждет.
А она, думаю, сбежала в свою темноту, на этом и кончилась, потому что кому-то приходится быть без кожи, без ножки, без ручки пытаться устроиться на пикнике под деревом. Но сколько ни ласкай их, ни говори *моя девочка, всё не впрок.

Она спит

Он говорит *сейчас я ударю тебя по скуле,
я отвечаю *эти кости - лучшее, что в моём лице есть.
Так защищаюсь, ловлю самый удачный ракурс. Надеюсь, что врезать не хватит духу.
Никто никого не хочет. У нас по сюжету роман между лесбиянкой и геем. Я ощущаю щетину на его шее пальцами по кадыку.
Так быть не должно.
И вовремя меня будишь, когда начинается home porno и violence.
За оба варианта приходится извиняться. До завтрака падать в ноги.
Почему мне приснилась не ты. Будто хотела, чтоб всё было неловко и стыдно.
Мне давно уже именно так.
Наслаждайся.

free love и tax free

Быть обворованной странно и даже мило.

Вот так мои слизистые заменяются на обожженные попы. Мои фразы вплетают в чужую жизнь.
С 2011 года там много такого. А я и не знала. После всё спрятано без извинений, чтоб я и не думала обижаться.

Но, милые, вдохновляйтесь, любите, празднуйте жизнь. Говорите со мной. Забирайте, если хотите мои кусочки. Просто скажите, что это сначала моё, а потом стало вам близким.
Нацарапайте копирайт из последних сил.

скриншотыCollapse )
А у неё завёлся любовник, а я за неё рада. Любит туфли и дарит платье. Покажи его мне, ты показываешь каждую новую вещь как доказательство жизни. Воздушный шар ломается, падает в море, его тащит на пристань, поднимается снова, из плетёной корзины никто не выпал, но выкатился на рисовое поле, когда всё остановилось. Я больше никогда не буду летать так. И глаза её становятся синими как эмаль на браслетах frey wille.

Мужчины из самого начала девяностых едут в машине с открытым верхом. Солнечные очки, roxy music, но им всё мало. Влюблены, молоды и умны. В квартире стена пластинок и книг, высокие потолки. В форме капитана воздушного судна (особенно удалась фуражка) танцевал тот красавчик. Пил водку, закусывал льдом. У кого-то голая кожа, спины в поту. Значит, всё красиво и классно. На вас неловко смотреть. И на сцену, где прощаясь с прошлыми неудачами, будущий муж целует мальчика на глазах у невесты. Это нравится таким как я. Ты человек нежный. А у него уже вич. В почте письмо. Лекарство не изобрели. Выбирай нескафе, кофеварки выходят из строя. В каждой истории здоровый тащит больного до ванной, но не успевает. Потом рыдания в душе и худоба. Не всякий выдержит и доживёт до прогулки в парке в пончо и с палочкой. Кругом собаки, дети, птица оставляет лепёшку на каменной груди.

Ты присылаешь трек под названием *не молчи. А я не отправляю ответ, над которым думала несколько дней, всё кажется глупым и неуместным.